Неделю назад не стало Анны Самохиной... Смерть окружает нас, газеты пестрят десятками и сотнями заголовков о нелепых или героических смертях, сводками с полей боевых действий, разрушительных последствиях природных катаклизмов и смертельных вирусах. Каждое утро беру «Метро», оставленное кем-то в вагоне, только-только успеваю пролистать. Каждый вечер по дороге домой читаю «Вечерний стандарт» – только несколько первых страниц, остальное – на потом. Но «потом» приходит редко, и к выходным набирается стопка непрочитанной макулатуры. Интернет, почта, новости. Нет времени, чтобы все это осмыслить. Цифры перестают быть значимыми, а истории становятся чужими и далекими, картинки, сменяющие одна другую – размываются в одно большое подвижное пятно. Шум, шум в голове. Чтобы его заглушить, я иду в Вестминстер и собор Св. Павла. Но органное соло лишь усиливает обрывки мыслей и фраз.
Почему все эти дни я думаю о ней?
В понедельник иду на работу и вдруг замечаю, что вот уже пятница, неделя перемолота жерновами времени, проглочена в миг. Скорей, скорей – что-то успеть еще сделать помимо, увидеть, почувствовать... «Ничего, ничего я не успеваю в этой жизни» – жалуется коллега на работе, а я понимающе киваю головой. Водоворот затягивает внутрь. В детстве каждый день кажется вечностью, теперь каждая неделя кажется одним днём.
Почему?
Совершенно неожиданно в музее естественной истории мое внимание притягивает странный предмет. Это особая чаша, которая стоит на выходе. Если туда бросить монетку, она становится на ребро и начинает двигаться по спирали. Сначала монетка катится медленно по широкому диаметру тёмной чаши. Но чаша все время сужается, с каждым шагом монетки вниз уменьшая диаметр окружности хода. Чем ниже ко дну чаши, тем становится уже, тем быстрее бежит монетка. У монетки много друзей – все они бегут – встречаясь и расставаясь, но у каждой – своя линия. И вот, теперь совсем лихорадочно вращаясь в узком конусе, она приближается ко дну – маленькому черному отверстию. Судьба её предрешена с математической точностью, и её не изменить. Этот звук едва различим — тихий, мгновенный, но пронзительный звук, когда ребро монетки соскакивает с ребра отверстия, она теряет опору, освобождается из своих оков и улетает в темноту.
Что мне напоминает этот звук?
Маленькая девочка с ангельским сосредоточенным лицом опускает в чашу другую монетку и внимательно наблюдает за ее судьбой – так начинается новый бег. Так развлекаются боги.
Мерседес, ты была обворожительно красива в «Узник замка Иф». Тогда же вышел фильм «Воры в законе», где Анна Самохина сыграла Риту. Будучи подростком, я всматривался в эти огромные глаза. Страстные и глубокие, лукавые и искренние. Прошло более двадцати лет, а я помню этот взгляд. Он был глубоко индивидуальным, но для меня явился каким-то собирательным образом. А фильм — собирательным отражением эпохи. Такое помнишь. И вспоминаешь ярче, когда уходят люди. В шуме большого города, в грохоте транспорта и топота миллионов башмаков наступает одно мгновение, когда исчезают все звуки, кроме одного. Ты узнаешь, что этих глаз больше нет, и слышишь тихий, но пронзительный звон.
Из всех картин, представленных ныне на выставке Ван Гога в Королевской академии искусств, я внимательнее всего смотрю на «Пшеничное поле со жнецом»[>].
Оставив религию, которой был фанатично предан, и взяв карандаш в руку, Ван Гог стал отображать реальность, пропуская ее через свои ощущения и трансформируя ее. Оттенки его ранних работ достаточно драматичны и темны. Но, со временем, палитра становится все ярче и динамичнее. Что было причиной — переезд во Францию и влияние импрессионистов, приступы безумия и чувство приближающегося конца? Не суть важно: Ван Гог любил жизнь, в каждом ее проявлении, и, сам страдая от одиночества, усиливал её красоту в своих работах. Его подсолнухи, пейзажи, лица простолюдин – соль земли и тепло солнца – продолжают жить в застывшей краске.
В этом жнеце «работающем как дьявол на жаре», – пишет художник своему брату Теодору, он «видел отражение смерти, в том смысле, что скашиваемая пшеница представляла человечество... Но нет ничего грустного в этой смерти, она происходит при свете дня, под светом солнца, которое покрывает все своим мягкими, золотыми лучами.»
Я смотрю на слабовыраженную фигуру жнеца. Его работа тяжела. Я слышу, как серп прикасается к колосьям и в момент, когда срезается колос, раздается тихий и пронзительный звон...
А завтра снова будет «Метро» и «Вечерний стандарт». Но время от времени я буду вспоминать пшеничное поле, подсолнухи и думать о солнце, которое покрывает все своими мягкими, золотыми лучами.
Сообщения
Комментариев нет:
Отправить комментарий